Кируля Аскалонская (kirulya) wrote,
Кируля Аскалонская
kirulya

Ретро-детектив-1 (16)

Начало Предыдущая часть

(продолжение дневника Авилова)

Перекрестившись, я огляделся по сторонам и нырнул в черную дыру. Ее величина была соразмерна моему телу, и я лишь опасался, что далее проход будет суживаться. Если не выйдет – вернусь назад, как бы обидно не было, и буду искать новый путь открыть тайну загадочного валуна.
Прогрызенный неведомым червяком путь был извилист, но короток. Изогнувшись несколько раз, я заметил просвет и выпал на небольшую поляну, окруженную со всех сторон стенами валуна. Камень был полым! Поэтому он весил немного по сравнению с его размерами, не утонул и не уничтожил островок, давший ему последний приют в его долгих скитаниях по небу.
Несмотря на то, что стены валуна закрывали солнце, внутри распространялся какой-то мерцающий серый свет. Его было достаточно, чтобы до мельчайших подробностей видеть все вокруг. Если я догадался верно, то свет источал некий сорт лишайника, похожего на плесень. Светящиеся пятна усеяли стены и свод валуна, словно пятна на шкуре гепарда.
Взяв в руки немного светящейся плесени, я обтер ею выход, чтобы не потерять его, когда мне придется обследовать пещеру. Покончив с этим важным делом, я вытер руки от остатков плесени и вдруг почувствовал нечто странное. Если снаружи, около валуна, воздух был тяжелым и густым, трудно дышалось и тянуло к земле, то здесь, внутри, мне стало покойно и радостно. Я почувствовал, как написано у Гоголя: «легкость в членах необыкновенную», и от этого пришел в эйфорический восторг. Мне захотелось петь, плясать, сочинять вирши о ножках, глазках и прочих прелестях.

С трудом я обуздал себя. Сел, прислонился спиной к светящейся стене и напряг мышцы тела. Держался недолго, но эта бездумная легкость отпустила. Скорее всего, внутри валуна был избыток кислорода, источаемый плесенью, или же она выделяла в воздух некую наркотическую субстанцию. Нужно было набрать образцов, обследовать пещеру и выбираться отсюда.
Поднявшись, я снова пошел вдоль стены, как это было некоторое время назад, но тогда я находился с внешней стороны валуна и даже представить себе не мог, что находится внутри.
Ноги утопали в мягком мхе, я смотрел по сторонам, часто нагибался, чтобы спрятать в сумку образцы камней и растительности. Так я подошел к единственному дереву, росшему у противоположной от входа стены валуна.
Оно выглядело очень странным. У растения не было ствола – оно состояло из множества переплетенных корней, поднявшихся над землей на высоту полутора аршин. Казалось, что кустарник стоит на ходулях, вот-вот оттолкнется от стены и пойдет на меня. Листья, узкие, с мою руку длиной, имели неживой пепельно-красный, цвет. Они были столь жесткими, что не сгибались, а ломались. Крона дерева упиралась в потолок и распласталась по нему.
Я неплохо знаю флору Южных морей, но такой экземпляр мне попался впервые. Растение напоминало волокнистый панданус, произрастающий в тропических районах Азии, Африки, на северо-востоке Австралии и островах Тихого океана, но я никогда не видел столь огромного пандануса с непонятным цветом листьев.
От них исходил пряный аромат. Так пахла Тоа, когда приходила ко мне. И от этой мысли мне вдруг безумно захотелось увидеть ее и показать это удивительное зрелище внутри каменной скалы.
И снова я заставил себя остановиться. Я, прежде всего, ученый, и исследование сего непонятного явления может принести большую пользу русской науке. Нельзя опускаться и давать волю низменным инстинктам.
Обойдя растение, я присел на выступавшую корягу и провел ладонью по стене. Пальцы мои нащупали странные бороздки под светящимся лишайником, покрывавшем стены. Быстро принявшись обрывать его, я оголил достаточно большую поверхность, и перед моими глазами предстала надпись на английском языке: «Look here!» и стрелка, указывающая вниз.
Под выступавшим из земли корнем лежал камень. Я раскачал его и откинул в сторону. Под камнем темнела влажная земля. Посмотрев по сторонам, я нашел какой-то сук и стал яростно расковыривать слежавшуюся землю. Наконец, деревяшка зацепилась за что-то, и я вытащил наружу холщовый мешок, пропитанный воском, чтобы внутрь не попала влага.
Осторожно приоткрыв слежавшуюся ткань, я обнаружил внутри крупный плод в твердой кожуре, величиной с два моих кулака. Внутри скорлупы перекатывались и громко стучали зерна. Расковыряв дырочку, я высыпал на ладонь черные семена, абсолютно круглые, похожие на крупные блестящие бусины.
От них также исходил знакомый приятный аромат, и я понял, что передо мной семена таинственного дерева без ствола и с воздушными переплетенными корнями. Я осторожно разломил одно семя и увидел внутри него темно желтый порошок, напоминающий пыльцу или споры.
Пора было выбираться отсюда. Аккуратно сложив находки в сумку, я пошел вдоль стены в обратном направлении. Выход тускло светился – не зря я предусмотрительно обтер его лишайником.
Выбраться оказалось несложно. Протолкнув мешок перед собой, я вылез из узкого лаза и направился к тому месту, где меня ждала Тоа.
Она встретила меня радостным возгласом, вскочила и прижалась ко мне. Я почувствовал, как трепещет ее сердце.
– Не надо, не надо, моя хорошая. Я с тобой, все в порядке, успокойся, – я гладил ее по голове, но она все сильнее прижималась ко мне и всхлипывала.
– Я боялась, что Мать-Богиня забрала тебя к себе. Ты нарушил табу! Ты приблизился к семени Небесного Отца, я видела!
– Ничего, ничего, Мать-Богиня добрая. Она отпустила меня с миром. Все хорошо.
Тоа дрожала в моих объятьях, но постепенно страх ее стал проходить. И я решился:
– Послушай, Тоа, я хочу тебя спросить кое о чем. Скажи, когда-нибудь приходил к вам другой белый человек, не я?
Она посмотрела на меня со страхом.
– Инли? Ты видел его? Мать-Богиня забрала его к себе, чтобы он не превратился в злого духа! Чтобы не смеялся над нею!
– Подожди, о чем ты говоришь? – я пытался остановить ее возмущенные возгласы, боясь, что нас услышат. Хотя мы находились на высоте около версты над уровнем моря и между нами и прибрежными джунглями была пустая полоса, просматриваемая со всех сторон.
Из сбивчивого рассказа моей подружки я понял следующее: когда-то, давным-давно, племя жило на большой земле, и было куда многочисленнее. Они поклонялись духам моря и джунглей, приносили дары Матери-Богине. Но не всегда счастье было с ними, и потому на их племя нападали другие туземцы, уводили в плен их женщин, убивали мужчин и забирали скот.
Тоа рассказывала, сидя на корточках передо мной: «Люди нашего племени влачили жалкое существование. И тогда они взмолились Матери-Богине: «Мать-Богиня, мы дети твои, плоть от плоти твоей, не дай нас истребить!» И отвечала им Мать-Богиня: «Что я могу сделать для вас? Небесный Отец больше не оплодотворяет меня, недоступно мне его божественное семя, и поэтому трудно мне помочь вам.» И тогда обратились люди нашего племени к Небесному Отцу: «О, Небесный Отец, не дай нам умереть от стрел соседних племен, голода и напастей! Оплодотвори Мать-Богиню! Дай ей силы защитить нас!»
Долго не отвечал Небесный Отец, но однажды выпил он веселящего напитка, собранного на висках возбужденного слона и пахнущего мускусом. Смешал его с вином и медом. Возжелал он Мать-Богиню, но не мог придти к ней, так как нельзя ему спускаться вниз, на землю, и уронил с неба свое сверкающее семя, не имеющее себе равных. Приняла Мать Богиня семя Небесного Отца в себя и удовлетворила бушующую страсть. И сидела она на этом семени, как несушка на яйцах, и нагрела его своим телом. Загорелась земля, загорелась вода, и поднялась из воды земля, и насыпала остров в двух днях плавания от того места, где мы терпели мучения. И стало наше племя жить там, возделывать землю, добывать плоды и коренья и забыло то место, откуда мы прибыли, так как не хотело, чтобы кто-нибудь пришел нашим путем.
Мои предки перебрались на остров, где жили в довольстве и счастье и не забывали приносить дары Матери-Богине и Небесному Отцу. Его каменное семя венчало гору, и никто из людей племени не подходил близко к нему, ибо это было табу.
Однажды к ним пришел белый человек. Он долго пробирался через джунгли, очень устал и был болен. Его выходили, научили нашему языку. Его звали Жон-инли. Сначала мы не знали, что он белый – его лицо и руки были такими же темными, как и у нас. Но когда старейшины племени раздели его, больного и слабого, чтобы обтереть его целебными травами, то увидели, что его тело цвета козьего молока. «Как у тебя, Амрта,» – хихикнула Тоа.
Насколько я смог сделать предположения из ее повествования, это был английский миссионер по имени Джон. А Тоа продолжала свой рассказ:
– Жон-инли всегда улыбался, говорил очень тихо и каждый день от рассвета до заката смотрел на странную вещь: сверху обтянутую кожей, а внутри состоящую из множества тоненьких одинаковых кусочков материи, на которых были нарисованы черные червячки. Жон-инли шевелил губами и водил пальцем по этим червячкам.
Однажды старейшины племени спросили его, что он делает и не пугает ли он духов воды и леса тем, что шепчет что-то с закрытыми глазами?
Белый человек сказал, что в этой вещи внутри заключен рассказ о самом главном духе всех белых людей – Ишу, который умер за то, чтобы всем было хорошо.
– И нам хорошо? – удивились старейшины. – Но нам и так хорошо. У нас есть плоды, вкусная вода и прирученные звери. Только другие племена нападают на нас. Можешь ли ты, Жон-инли, пойти к ним и сказать, чтобы они нас не трогали? И тогда нам будет еще лучше, даже без твоего Ишу.
Жон-инли страшно рассердился, затопал ногами и сказал, что его Ишу главнее наших духов и что наши жертвы Матери-Богине напрасны, так как ее нет, а только Ишу властвует над всем миром.
Старейшины подумали, что злые духи, поселившиеся в Жон-инли, еще не отпустили его, и поэтому он так кричит и пускает пену изо рта. Они стали бить в тамтамы и танцевать вокруг белого человека, чтобы духи вышли из него и танцевали вместе с ними, но Жон-инли отвернулся, сел в тень и снова принялся шевелить губами над червячками.
Духи не вышли и старейшины снова начали думать.
«Мы будем ждать знака, – сказали они. – Наша Мать-Богиня покажет твоему Ишу, что она сильнее его. И тогда ты поверишь в нее и принесешь ей в жертву черного петуха.» - «Никогда!» – ответил Жон-Инли и продолжал смотреть на червячков и шевелить губами.
Все это было задолго до моего рождения. Много лет Мать-Богиня не пускала к себе людей моего племени. Но однажды один юноша дед моего деда, сумел подняться на вершину горы и принести дорогой подарок – слезы Матери-Богини. Маленькой части ее слезы хватало, чтобы вылечить человека, дать ему силу, крепкое потомство и долгую-предолгую жизнь. Но эти слезы нельзя было собирать чаще, чем раз в дюжину лет. Иначе они не созреют и племя останется без силы Матери-Богини.
Но Жон-инли не послушался и полез на вершину. Он никому не сказал, что идет для того, чтобы украсть целительные слезы. Он даже построил плот, чтобы убежать. Но старейшины ему не дали этого сделать и убили его.
– Что это за слезы? – спросил я ее. – На что они похожи?
Тоа сняла с себя ожерелье из раковин, среди которых был маленький кожаный мешочек.
– Смотри, – сказала она и вытащила из мешочка семя-бусину. Точно такие же семена лежали у меня в холщевой сумке, завернутые в навощенную ткань. – Понюхай, как пахнет. Это запах Матери-Богини. От него у мужчин кружится голова, и они в любви становятся исполинами. А маленькая крупинка этого семени излечивает болезни, продлевает жизнь и отгоняет смерть. Это тайна нашего рода, которую хотел украсть белый Жон-инли. Теперь ты понимаешь, почему он табу и все, что он делал, – табу тоже?
У меня просто не повернулся язык сказать, что в моем мешке лежит целый плод, спрятанный английским миссионером. Я не знал, выберусь ли я отсюда, но моя находка явилась бы истинной ценностью для русской науки! Если одно семя излечивает болезни, то скольких больных можно вылечить лекарством, приготовленным по формуле препарата, извлеченного из этого плода! Я должен буду написать отчет в Географическое общество. И поэтому мне нельзя было пренебречь даже малой надеждой на спасение.
Обязательно нужно было вернуться и снарядить сюда научную экспедицию, проверить магнитное поле вокруг валуна, его влияние на панданус ароматный и химический состав плодов. Это был бы переворот в науке! После такого открытия можно было бы спокойно жить в N-ске с Полиной и более никуда не рваться, так как вершина моей жизни вот тут, на этом острове.
Но у меня не было ничего для определения координат острова. Если бы в мои руки попал секстант! Только по Южному Кресту я понимал, что нахожусь в южном полушарии, но это было ясно и по тому, что шторм разнес в щепки наше судно у мыса Доброй Надежды – самой южной точки африканского континента.
Девушка сказала, что ее племя прибыло сюда с большой земли, где водились крокодилы и гиппопотамы. Значит, я нахожусь возле Африки. Но где? И как отсюда выбраться?
– Тоа, – сказал я, умоляюще глядя ей в глаза, – ты должна мне помочь! Мне нужно уплыть с твоего острова. Особенно после того, как я побывал у Матери-Богини.
– Это она велела тебе покинуть меня?
– Да, она, – я решил сыграть на суевериях девушки, хотя внутренне чувствовал себя омерзительно, обманывая ее. – Мне обязательно надо домой. У меня там жена, я ее люблю.
– Она лучше меня? – Тоа подняла на меня глаза, полные боли. – Ты только скажи, и, если я тебе не нравлюсь, приведу тебе младшую сестру. Ндару еще не трогал мужчина – ты будешь у нее первым и поблагодаришь меня за то, что я привела ее тебе.
Тоа опустила голову, заплакала, и ожерелья затряслись на ее шоколадной коже.
– Я вернусь, милая, я обязательно вернусь, – шептал я ей. – Мне очень нужно побывать на родине. А потом я приеду на большой белой лодке и привезу тебе много красивых вещей – бус, тканей. И если захочешь, увезу тебя с собой. Только скажи мне, где находится та большая земля, откуда пришло ваше племя.
– Хорошо, – согласилась она, – я скажу тебе, но ты должен отплыть сегодня, пока все празднуют на другом конце острова. Я возьму каноэ, запас воды и сушеного мяса. Здесь, под горой, небольшая лагуна. Жди меня, я приплыву.
Не знаю, сколько прошло часов, уже совсем стемнело, но я сидел и ждал. Я не думал о предстоящем путешествии, мои мысли занимал странный метеорит, дерево с плодами жизни и непонятные физические явления вокруг него.
Послышался плеск, и я увидел силуэт девушки, светящийся на фоне полной луны.
– Тоа! Ты вернулась! Спасибо тебе! – я кинулся ей навстречу.
– Здесь немного воды, сушеного мяса и фруктов. Беги. Ты должен плыть туда, куда заходит солнце, и через три дня пути будешь на большой земле. Удачи тебе и знай, что я умру, если ты не вернешься.
Глядя на лодку, сулившую мне свободу и родину, я в последний раз обнял ее и мы замерли в долгом поцелуе.
Неожиданно она отпрянула:
– Опасность! – ее глаза смотрели в даль. Я обернулся: на нас неслись, потрясая копьями, туземцы. Первым бежал тот самый туземец, не пустивший меня за пределы деревни.
– Беги, Амрта! Тебя убьют! Беги! Мне ничего не сделают! Они идут за тобой!
Она оттолкнула лодку, и я принялся грести от берега с силой, на которую был способен. Мне вслед полетели копья, но ни одно копье не долетело – они падали в воду позади лодки и тонули.
И вдруг раздался крик, полный боли и отчаянья. Я понял – Тоа погибла. Погибла за меня, нарушившего табу ее острова и укравшего тайну Матери-Богини. Не будет мне оправдания за мой проступок…
Долго я всматривался в силуэт острова, пока тот не пропал в темноте тропической ночи.

***
Я прогневал своей ложью богов – мне не дали провести эти три дня в спокойном плавании. На рассвете погода резко ухудшилась, налетел шквальный ветер, и меня стало относить на юг. О западном направлении не могло быть и речи.
Сколько я ни вглядывался в горизонт – земли не видел. Я находился в самом центре шторма, под проливным дождем, в ночном бушующем океане. Негде было скрыться, переждать буйство стихии. Все мои усилия были направлены на то, чтобы только удержаться на плаву. И хотя мне было легче, чем в прошлый раз – все-таки у меня была вода, пища и лодка, я из последних сил держался, чтобы не впасть в отчаяние.
Ближе к рассвету ветер достиг такой мощи, что я просто лежал на дне лодки, прикрывая телом свои вещи и молился – больше ничего не оставалось делать.
Когда рассвело, я понял, что не знаю, куда мне плыть. Небо затянулось тучами, никаких ориентиров, и вскоре мне стало понятно, что найти путь к земле, о которой говорила Тоа, будет весьма затруднительно.
Вдобавок ко всему водную гладь вблизи от моего каноэ стали вспарывать акульи плавники.
Чтобы немного отвлечься и не дать панике захватить себя, я стал менять курс. Плыл в одном направлении, потом делал поворот и плыл прямо на акул, вводя себя в какое-то бесшабашное состояние. Я отгонял от себя мысли, что лучше бы мне остаться на острове и ждать подходящего момента. Что верхом глупости было пускаться вот так, без руля и без ветрил, в морскую стихию. Волны побрасывали меня на высоту башни и низвергали вниз – я чувствовал себя, словно катился в санках с горки, и от этого, как в детстве, перехватывало дыхание и сердце падало куда-то глубоко в пятки.
И вдруг, поднявшись на гребне особо мощного вала, я увидел на горизонте очертания судна. Теперь у меня была цель – я знал, куда мне плыть.
– Только бы успеть! Только бы корабль не ушел далеко! – молился я и греб, греб ожесточенно, не помня себя.
Судьба смилостивилась надо мной, подул попутный ветер, и расстояние между каноэ и кораблем неуклонно стало уменьшаться.
Меня заметили! Спустя некоторое время я уже был на палубе небольшого торгового судна, идущего из Мапуту в Кейптаун с грузом табака и фисташек. Судьба жестоко посмеялась надо мной. Я снова направлялся к мысу Доброй Надежды, как и в начале моего странного путешествия.
Это известие настолько поразило меня, что до самого порта я лежал ничком в тесном кубрике, прижав к себе сумку с семенами, и не отзывался на расспросы матросов. Меня не трогали – подозревали, что я слегка тронулся умом.
Когда судно пришло в порт назначения, капитан с облегчением простился со мной. Я остался на пирсе один, без денег, документов, в старой матросской одежде с чужого плеча, ведь меня выловили из моря в одной набедренной повязке и с драгоценной сумкой. Нужно было срочно найти русского консула, но еще раньше – переночевать, день клонился к закату. Мне было не привыкать, и утро я встретил на берегу океана.
Консул встретил меня приветливо. Веселый, подвижный человек, похожий на Чичикова. И звали его Павел Витальевич. Он соскучился по землякам из России, а последний корабль, с офицерами которого он говорил по-русски, убыл из гавани три месяца назад.
– Поживите у меня, Владимир Гаврилович, у меня здесь, как на даче. Вы пробовали местное вино? Сам Наполеон Бонапарт был изрядным поклонником вин из Констанции. Они пахнет медом. Угощайтесь!
И я пил терпкое кейптаунское вино, дышал океанским бризом и страдал, не находя себе места – так мне хотелось вернуться на родину, к тебе, Полина!

***
Мое плавание проходило из Кейптауна, мимо острова Мадагаскар, Могадишо, потом «Святая Елизавета» повернула на запад в Баб-эль-Мандебский пролив и пошла Красным морем, а там, через Суэцкий канал, и в Средиземное.
Я педантично и упорно работал над бусами, высверливая, словно червь-камнеед, отверстие для шелковинки. Полученную пыль ссыпал в склянку, которую одолжил у кока.
Однажды, прогуливаясь по палубе, я услышал крики – несколько матросов окружили своего товарища, которого била падучая. Ему вставили между зубов деревянную палочку, чтобы он не прикусил язык, и держали за плечи.
Но когда приступ прекратился, матросы просто оттащили больного в сторону, уложили на бухту канатов и ушли по своим делам. Один из них даже сплюнул, пробормотав нечто под нос.
Подойдя к эпилептику, я осмотрел его и решился на эксперимент – в каюте отсыпал немного порошка из склянки, взболтал его в воде, и дал выпить бледному, как мел, матросу. Конечно, я рисковал, но, вспомнив, как лечили туземцы, решил попробовать. Мои действия увенчались успехом: матрос порозовел, задышал глубже, и на его лице появилась легкая улыбка.
– Merci, monsieur! Qui êtes vous? Le médecin?1 – спросил он меня по-французски. – Я себя великолепно чувствую, словно заново родился! Что это вы мне дали выпить? Пахнет-то как изумительно.
– Это настойка из корней одной лианы, – почему-то соврал я.
Его звали Марко. Возрастом лет на десять моложе, он иногда выглядел совершеннейшим мальчишкой из-за выбеленных, словно лен, волос и худощавого телосложения. Но у Марко были две особенности, которые не позволяли думать о нем, как о парне-несмышленыше – пронзительные серые глаза, часто смотрящие исподлобья, и крупные руки, обвитые узловатыми венами. Огромная силища таилась в них. Марко мог разжать звено якорной цепи или отодвинуть в сторону огромную бочку.
С тех пор, как я его вылечил, мы часто разговаривали во время моих вечерних прогулок по палубе. Марко просил меня говорить по-русски, так как этот язык помнил от бабки, вышедшей замуж за его деда, сурового норвежца. Поморская крестьянка пленилась викингом, и он ее попросту украл.
Марко очень любил бабку. Она воспитывала его, когда погиб его отец-рыбак, а потом скончалась мать, работавшая прислугой у местного богатея. Богач сначала взял ее с маленьким сыном в дом, давал им хлеба, а потом, когда она ему надоела – прогнал от себя. Ей пришлось тяжело работать на разделке рыбы – мужа у нее не было, и ей всегда доставались самые мелкие рыбешки, которые не хотели чистить другие женщины, чьи мужья приходили с моря с богатым уловом.
Мать умерла от непосильной работы, а через несколько лет скончалась и единственная добрая к Марко душа – его бабка. У Марко обнаружилась падучая болезнь – его прогоняли и сторонились. Он подрос, смотрел на всех затравленным волчонком, а потом, улучив момент, забрался ночью в дом к богатею и зарезал его.
Марко побрел, куда глаза глядят. Промышлял мелким воровством, работал подсобным рабочим. Приступ эпилепсии настиг его в какой-то деревне к северу от Лодзи – его подобрали монахи и отнесли в монастырь.
В монастыре святого Бонифация он провел несколько месяцев. Будучи абсолютно невежественным в догматах церкви, он, сын лютеранина и внук православной бабки, отродясь не осенив лба крестным знамением, сделался яростным католиком: выстаивал мессы, истово молился и готовился к постригу. Он даже сменил имя на Марко, чтобы его не смогли найти. Мне он так и не сказал своего настоящего имени, данного ему при рождении.
Так бы и текла его спокойная и размеренная жизнь в монастыре, пока однажды в келью к нему не вошел настоятель, всегда проявлявший доброту и внимание к миловидному послушнику. Спустя несколько мгновение Марко понял, чего добивается от него настоятель, и с гневом отказался. Настоятель начал грозить божьими карами, но юноша выгнал сластолюбца вон.
С тех пор жизнь его в монастыре резко изменилась к худшему. На Марко накладывали епитимьи, поручали самую черную и грязную работу, и он не выдержал – убежал и завербовался матросом на торговое судно. И вот уже много лет он плавает на разных кораблях, под разными флагами и ни разу не возвращался на неласковую родину.
Конечно, я, воспитанный на постулатах «Не убий!» и «Подставь правую щеку» в душе осуждал человека, отнявшего жизнь другого. Но как я мог судить? Кто я, чтобы осуждать этого несчастного, больного эпилепсией, тем более, что он был единственный человек на судне, с которым я говорил по-русски.
Однажды, когда я по обыкновению работал в каюте над бусами, вытачивал отверстия, а порошок и расколовшиеся зерна ссыпал в склянку, ко мне постучались. Я убрал бусы в саквояж и открыл дверь. На пороге стоял Марко с небольшим мешочком в руках.
– Простите, Владимир Гаврилович, что мешаю, но я принес вам вот это, – и он протянул мне мешочек с костяными шахматными фигурками.
– Шахматы! – обрадовался я. – Откуда они у вас?
– Выменял у одного матроса. Он не знал, что с ними делать – в порту в карты выиграл, а я у него на табак сменял. Только я тоже не знаю, что это такое – вам принес, вы человек образованный.
Шахматы были истинным произведением искусства. Выточенные из слоновой кости и агата, небольшие фигурки поражали точностью деталей. Вместо слона я выудил из мешочка фигурку епископа в маленькой шапочке – и понял, что выточила их рука европейского мастера.
– К ним нужна еще доска, – сказал я, пересчитывая агатовые пешки. На шестьдесят четыре клетки.
– Какая доска? – не понял Марко.
– Надо сделать так и так, и тогда мы сможем сыграть в шахматы, посмотри сюда, – я показал ему рисунок, набросанный на полях моего дневника.
– А что это вы пишете? – спросил мой гость, показывая на раскрытые страницы. – И не жалко столько чернил тратить?
– Вот сюда я записал стихи, удивительно точно описывающие мои мечты:
«Если только жив я буду,
Чудный остров навещу,
У Гвидона погощу…»
Это, Марко, я описываю остров, на котором я был. Его флору и фауну, легенды и мифы, обычаи туземцев – я же путешественник и обязан вести дневник.
Я прочитал стихи и удивился тем чувствам, которые они во мне разбудили: когда я был на острове, мне очень хотелось покинуть его, чтобы увидеть родину и тебя, Полина, и вдруг такое желание снова там оказаться. С чего бы это?
Вдруг Марко повел носом:
– Чем это у вас так пахнет, Владимир Гаврилович? – спросил он. – Вот этим порошком?
– Да, – ответил я, ибо скрывать было бессмысленно.
– Это то самое лекарство, которое спасло меня? – Марко протянул было руку, но я взял склянку и тщательно закрыл ее притертой крышкой.
– Марко, я сам не знаю, что это за лекарство. Вот вернусь в Санкт-Петербург, отдам это вещество в географическое общество – пусть там разбираются. Я не лекарь, и фармакопея не относится к числу наук, о которых я имею полное представление.
– Извините, – смущенно пробормотал мой собеседник, взял рисунок и удалился.
Через пару дней он принес мне самодельную доску, выкрашенную по клеткам углем, и я научил его играть в шахматы.
А в Марселе он пропал. С ним пропала и моя склянка с притертой крышкой. Хорошо еще, что он не тронул твои бусы, Полина, иначе осталась бы ты без подарка.

----------------
1 Спасибо, господин! Кто вы? Доктор?

(продолжение следует)
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 7 comments