Кируля Аскалонская (kirulya) wrote,
Кируля Аскалонская
kirulya

Category:

Ретро-детектив-1 (20)

Начало Предыдущая часть

Глава восьмая. Да не совмести приятное с обедом…

Меню обеда, данного в честь его сиятельства, графа Викентия Григорьевича Кобринского вдовой статского советника Марией Игнатьевной Рамзиной.
1. Суп-пюре с трюфелями, шампиньонами и вином. Суп Виндзор с кнелью. К ним – пирожки: слоеные с мозгами, с раковым фаршем, пончики с мясным фаршем, фарш грибной в раковинах, пирожки на дрожжах, жаренные во фритюре, пирожки из рассыпчатого теста с телячьим ливером, жаренные в кляре. (из расчета на 12 человек) Крепкие вина: мадера, херес, портвейн белый.
2. Говядина-филей, нашпикованная шампиньонами и трюфелями. После говядины: портер, медок, сан-жюльен, шато-лафит подогретый, портвейн красный.
3. Заливное из форели и судака. К рыбе подать белые вина: сотерн, рейнвейн, мозельвейн шабли.
4. Марешаль из рябчиков. Гарнир: зеленый горошек и цветная капуста под голландским соусом. После зелени: малага, мускат-люнель, токайское, рейнвейн, шато-д'икем.
5. Жаркое-индейка, фаршированное грецкими орехами; к нему салат из маринованных вишен и яблок. Шампанское холодное. Пунш-гласе из фруктового сока.
6. Пломбир сливочный. Крем ореховый с фисташками.
После сладкого подаются на салфетке сыры.
7. Разные фрукты. Черный кофе и чай, к ним: коньяк, ром и разные ликеры, как-то: бенедиктин, шартрез, кюрассао, пепермент, мараскин и пр.

(Взято из книги «Подарок для молодой хозяйки» Елены Молоховец. Раздел «Званые обеды первого класса по 50 рублей серебром без вина» издание 1861 года)


* * *
Штабс-капитан Николай Сомов – поручику Лейб-Гвардии Кирасирского Его Величества полка Алексею Красновскому, Москва.

Алеша, друг мой, ты спрашиваешь, не надоело ли мне здесь в захолустье? Не тянет ли обратно, в белокаменную? Что тебе ответить? И да, и нет. Очень хочу вернуться, соскучился по друзьям и по нашему трактиру на Моховой, куда мы частенько хаживали. Но здесь Полина! Как оказалось, она для меня важнее всего на свете. Я полюбил ее, Алексей, и открыл ей свои чувства в письме – боялся, да-да, боялся высказать ей, глядя в глаза. Никогда со мной не случалось ничего подобного. Ощущение – словно один в атаку иду безо всякого прикрытия с тыла и флангов.
Прочитав письмо, Полина позвала меня к себе, и мы долго говорили обо всем. Она, так же как и ты, спрашивала, не собираюсь ли я вернуться в Москву, что намереваюсь делать в ближайшем будущем и каковы мои намерения по отношению к ней. Удивительная женщина! Разделала меня, как расстегай у Тестова.
Алеша, я решил предложить ей руку и сердце, и начал издалека. Спросил: если бы ей предстояло повторное замужество, согласилась бы она на него? Полина ответила, что еще не оправилась от смерти любимого мужа, который ее холил и лелеял, что не думала пока еще об узах брака и что самое интересное, в положении обеспеченной вдовы есть свои преимущества.
Нечего сказать, я получил полный афронт по всем статьям, но не потерял надежды. Полина сейчас отказывается выходить замуж, но посмотрим, что она скажет, когда я приду к ней с официальным предложением руки и сердца.
Слава Богу, что она не запретила навещать ее и сопровождать на разные церемонии. Вот об одной из них я и хочу тебе рассказать.
Ее тетка по отцу, Мария Игнатьевна Рамзина, устроила обед в честь ее старинного друга, графа Кобринского, прибывшего в N-ск. Мой злой гений, волею судеб, и не без помощи которого я был заброшен в это провинциальное захолустье, приехал в три часа пополудни, и остановился в доме г-жи Рамзиной.
Приглашения уже были разосланы, и вечером я заехал в дом Лазаря Петровича, чтобы с ним и Полиной отправиться к их родственнице, статской советнице.
За столом собрались старинные друзья Марии Игнатьевны – помещик Рукоятников Федор Ильич, лысый старик с орденом св. Владимира, полученным им за военные заслуги. Он прибыл с супругой, полной дамой в чепце, которая троекратно расцеловалась с хозяйкой. Приехал заводчик Окунев, нестарый еще мужчина, которому Мария Игнатьевна продавала лес и съестные припасы – его завод находится на границе с имением статской советницы. Был доктор Коробов, пользующий хозяйку. Ожидали губернатора с супругой. Они подъехали через четверть часа после того, как все собрались, Вера Федоровна, губернаторша, и Мария Игнатьевна расцеловались, губернатор поприветствовал собравшихся. Нас пригласили за стол.
Все было изумительным: блюда, вина, сервировка! Все точно как в Москве. За каждым гостем следил нанятый на этот вечер лакей – подливать вино в опустевающий стакан.
– Граф! Выпьем за тебя! Я так рада, что ты, такой занятый человек, нашел время и посетил нас. Будь здоров! – подняла бокал хозяйка дома. Все зашумели и принялись чокаться с графом.
– Спасибо, Мария Игнатьевна, – ответил Кобринский. – Подняла меня, старика. Давно намеревался приехать, да все недосуг было. Хорошо, что настояла, письмо прислала. Я уж испугался, прочитав, думал, что на одре лежишь – все бросил и прискакал резвым конем. А ты обманщица, – он улыбнулся, обнажая желтые крупные зубы, и погрозил ей пальцем, – мне сто очков вперед дашь!
«Лучше бы ты мне дал сто очков, когда у меня в фараон выигрывал, выжига!» – подумал я про себя и тоже поднял бокал, но не чокнулся, так как сидел далеко от него.
– Что нового в столице? – спросил густым басом губернатор, отправляя в рот пирожок.
– Ах, расскажите, какие роли сейчас играет Ермолова? – внесла свою лепту его супруга. – Мы четыре года назад были на ее бенефисе – она играла Марию Стюарт. Вся в красном. Это было так прелестно! C'est grand!1
– Матушка, мы ее в Москве смотрели, а его сиятельство из Санкт-Петербурга к нам.
– Ничего, ничего, – Кобринский галантно наклонил голову в ее сторону, – несравненную Марию Николаевну я видел в прошлом месяце в расиновской "Федре". Она меня потрясла!
Переменили блюда. За марешалью из рябчика говорили о преступлениях, потрясших N-ск.
– Наслышан об убийстве попечителя. Преступник еще не найден? – спросил граф. – Имеются ли какие версии?
– Мы нашу дочь забрали из института, – вдруг сказал молчавший до сих пор помещик Рукоятников. – Она у нас единственная, ненаглядная, и учиться там, где убийца разгуливает, мы ей не позволим.
– Не позволим, – подтвердила его жена и мелко перекрестилась. – Упаси Господи душу раба твоего. Говорят, попечитель Григорий Сергеевич был большой души человек. Много помогал, жертвовал институту.
– Огромная потеря, – покачал головой заводчик. – И мы жертвуем, но все больше по подписному листу, а он в каждую мелочь входил, душу вкладывал.
– Вам случалось знать его? – спросил Лазарь Петрович графа.
– Не имел чести.
– Господа, не хотите ли пройти в зимний сад? Туда подадут фрукты и десерт, – предложила Мария Игнатьевна.
Все задвигали стульями, граф предложил руку Полине, мы с ее отцом пошли вслед, и я услышал, как Кобринский спросил:
– Вы, вероятно, догадываетесь об истинной цели моего путешествия сюда.
– Конечно, ваше сиятельство, – невозмутимо кивнула Полина. Мы уже сели вчетвером за небольшой круглый столик, а лакей в черном фраке споро накрывал его. Он умело держал в больших руках по четыре бокала и вполголоса по-французски перечислял названия ликеров. Я отказался, так как не люблю эту сладкую и липкую жижу, а Полина взяла бокал с кюрассао и немного отпила. – Я уже подготовила для вас дневник моего мужа. Как вам будет удобно, приехать к нам с визитом, чему мы с отцом будем рады, или мне завести его вам? Мне бы не хотелось передавать его с посыльным – я слишком дорожу этим наследством моего покойного Владимира Гавриловича.
– Как вам будет удобно, – Кобринский поцеловал Полине руку, – Я готов как приехать к вам, так и лицезреть вас у тетушки, чтобы еще раз насладиться беседой в вашем обществе.
– Не угодно ли сигару? – спросил его Лазарь Петрович.
– Пожалуй, – ответил граф, и собеседники заговорили о судебной реформе.
На меня Кобринский не обращал абсолютно никакого внимания. Словно я был для него пустым местом. Внутри себя я кипел. Он делал моей возлюбленной недвусмысленные предложения. Но Полина время от времени улыбалась мне, всем своим видом приказывая сдерживать себя. Я старался, но у меня выходило плохо.
Лакей принес новый поднос. Мария Игнатьевна решила нас уморить – в меня уже ничего не лезло, я объелся. К нашему столику подошли губернатор и заводчик.
– Хотелось вас спросить, Викентий Григорьевич… - обратился губернатор к графу, но тут лакей поднял серебряную крышку от сырницы, и мы увидели, что на тонко нарезанных сырах лежит записка с криво выведенными на ней буквами «Кобринскому».
- Очень интересно, – пробормотал граф и потянулся за запиской. Прочитав ее, он скомкал лист и обратился к губернатору со словами: – Что вы сказали, Игорь Михайлович?
- Что это, граф? – поинтересовался было губернатор. – Странный способ доставки писем.
- Это не письмо, так... Прошу прощения за чьи-то неумелые шутки. Кому-то захотелось поразвлечься. Давайте лучше распробуем эти великолепные сигары, - Кобринский потянулся к коробке с русскими санями на крышке и надписью «Гавана». – Говорят, прелестные мулатки скручивают сигары на своих бедрах.
- Не может быть! – усмехнулся губернатор.
- Сам читал отчет одного нашего путешественника. Вам же известно, г-н губернатор, где я служу. До меня самые свежие новости доходят быстрее, куда там газетам.
- Вижу, ваше сиятельство, неужели и здесь работаете? – приподнял брови Игорь Михайлович.
- Приходится, - кивнул граф, закуривая гавану. Потом неожиданно обернулся ко мне и злобно прошептал так, чтобы никто другой не слышал:
– Твои проделки, штабс-капитан?
- О чем вы, ваше сиятельство? – удивился я.
Кобринский встал, незаметно поманил меня, и мы прошли в другую комнату.
- Что вы на это скажете, штабс-капитан?
"Убирайся прочь, а то подохнешь", – прочитал я. – Эт-то еще что за гадость? Кто вам ее доставил, ваше сиятельство?
- Она лежала в сырнице под коробкой, - ответил Кобринский. – Хорошо, что я сумел ее немедленно спрятать и отвлечь губернатора.
- Что намереваетесь делать? – спросил я, в душе радуясь, что зта записка отвлекла графа от ухаживаний за моей Полиной.
- Не в службу, а в дружбу, г-н Сомов. Найдите того лакея, что разносил сыры. Надо из него выудить всю правду. Мне не верится, что это он имеет по отношению ко мне столь подлое намерение, скорее всего, он просто передал записку. Нужно узнать кто положил сие письмецо в сырницу, и уж потом поступать по разумению – самим разобраться или к жандармам его. Но только прошу вас, штабс-капитан, деликатно. Деликатно-с!
Меня раздирали противоречивые чувства. Кто мне граф, чтобы бросить все и бежать исполнять его повеления? Но с другой стороны, если эта записка хоть чем-то поможет Полине в ее расследовании, то я окажусь в более выигрышном свете. Аполлинария Лазаревна не преминет поблагодарить меня за помощь, ну а выражать благодарность можно самыми разными способами.
Я подкрутил ус и направился на кухню произвести рекогносцировку.
- Скажи-ка, любезный, - обратился я к одному из лакеев, держащему поднос с пустыми бокалами, - кто на стол господам сыры подавал?
- Сыры? – он задумался на мгновение. – Филимон подавал.
- Который из вас Филимон?
- Вон стоит с полотенцем, тарелки протирает.
Неслышно подойдя сзади к Филимону, усердно натиравшем тарелки, я решил брать быка за рога.
- Ах, каналья, чего надумал! Записки его сиятельству писать с хулой и угрозами!
У лакея из рук выпала тарелка и со звоном разбилась на мелкие кусочки.
- В-ваше благородие, помилуйте, о чем вы? Я не понимаю...
- Не понимаешь, говоришь? Кто подсунул в сырницу угрожающую записку для графа? Ты сейчас все мне расскажешь! – наседал я на испуганного парня.
– Ваше благородие, я ни в чем не виноват, – пятился лакей, и его лицо стало бледнее фрачной манишки, – мне что дали, я и принес. Внутрь не заглядывал. Сказали сыры, я подал сыры. Зачем мне внутрь смотреть? Для этого шеф-повар есть. Он нарезает и камамбер, и рошфор, а мы носим. Отпустите меня, ваше благородие, Христом Богом умоляю, не виноват я!
– Смотри у меня…
– Сколько лакеев сегодня прислуживают? – спросил я.
Он пролепетал:
- Нас двенадцать лакеев и французский повар из ресторана. Барыня приказывала, чтобы прислали только тех, кто по-французски говорит.
Ко мне подошла Полина.
- Николай Львович, я ищу вас по всему дому. Куда вы пропали?
В нескольких словах я рассказал ей о том, что произошло. Она выслушала не перебивая и предложила:
- Давайте поговорим с шеф-поваром. Навряд ли он что-то знает, но не стоит ничего упускать.
- Где французский повар, - спросил я Филимона.
- Пойдемте, барин, я провожу вас.
Повар оказался маленьким и толстым, с черной эспаньолкой и в высоком колпаке. Полина заговорила с ним.
– Мадам, месье, ни я, ни мои официанты ничего не знают. Я – Жан-Пьер Мюссе, шеф-повар ресторана «Париж», готовлю там уже два года. Нас наняли прислуживать на званом обеде у мадам Рамзиной. Я прошу вас дать мне возможность вернуться к своим обязанностям, - и он повернулся к нам спиной, намереваясь покинуть наше общество.
- Только несколько минут, месье Жан-Пьер, - остановила его Полина. – Вы же не хотите, чтобы мы позвали жандармов. В этом деле замешано государственное лицо, и мне бы не хотелось причинять вам лишние неудобства.
Повар что-то недовольно буркнул в ответ, но перечить не стал.
– Сколько лакеев вы привели с собой? – спросил я его.
– Двенадцать, по одному на каждого гостя. Все со знанием языка. Мы с месье Кавериным, владельцем ресторана, лично опрашивали каждого.
– У вас в ресторане все говорят по-французски?
– Не все, – замялся Жан-Пьер, поэтому нам пришлось спешно добирать несколько человек на стороне. Таких оказалось трое, которые знают язык и умеют обслуживать.
– Покажите, кто именно здесь не из обслуги ресторана, а нанятые на стороне.
- Одну минуту, - Жан-Пьер сказал что-то одному из лакеев, тот отошел, и через минуту около нас стояли лакеи.
- Спасибо, месье, - кивнула Полина, но я опять вмешался.
– Позвольте-ка, - я удивился, - но их здесь одиннадцать! А где еще один?
– Как одиннадцать? – маленький француз всплеснул руками. – Мне же фраки у них принимать и сдавать под расписку.
Мы принялись вслух считать лакеев, ошибаться и пересчитывать снова.
– Одиннадцать, – сказала Полина. – А где еще один? И который?
Француз размахивал руками и передвигал лакеев из стороны в сторону, те двигались как чурбаки.
– Мои, из ресторана, все на месте, – наконец выдавил из себя шеф-повар. – Пропал один из тех, кого наняли.
– Как его звали? Откуда он? Как выглядел? – вопросы сыпались из меня, как горох из стручка. Обратившись к лакею, поставившему нам на стол ту злосчастную сырницу, я спросил: – Что он тебе сказал? Ты видел, как он клал записку внутрь?
– Нет, ваше благородие, – затрясся худенький, словно голенастый жеребенок, лакей. – Ничего не знаю, ничего не видел. Мне месье Жан-Пьер приказали сыру отнести, они-с уже нарезали камамбер, и под крышку его положили, чтобы не заветрился и дух не потерял, я и понес. Даже не открывал, чего мне господский сыр открывать?
– А кто на кухне вертелся, обратил внимание?
– Все приходят на кухню. Принести, забрать, отнести. Постоянно четверо-пятеро там находятся, – лицо лакея покрылось мелкими капельками пота, он достал из кармана фуляровый платок и принялся вытирать лоб.
Поняв, что более нам здесь ничего не скажут, я решил вернуться в залу. Полина взяла меня под руку.
Гости уже прощались с Марией Игнатьевной, благодаря ее за обед и чрезмерно восхищаясь званым вечером. Хозяйка, опираясь на клюку, кивала с достоинством упомянутой Марии Стюарт. Полина держала меня под руку, дожидаясь своей очереди попрощаться с теткой.
К ней подошел граф и наклонился поцеловать руку.
– Очень рад знакомству с вами, дорогая Аполлинария Лазаревна, – на меня опять не взглянул.
– Мне тоже, ваше сиятельство, – ответила она.
– Так как мы договоримся? – тихо спросил он.
– Завтра после полудня я навещу тетушку и привезу вам дневник. Только я вас умоляю, Викентий Григорьевич!..
– Не стоит так волноваться, милая мадам Авилова, – этот сухопарый стручок вновь поцеловал ей руку. – Мои работники тщательно перлюстрируют документ, и я тут же верну вам его с нарочным. Всенепременно в собственные руки.
Кобринский сделал шаг назад, кивнул и напоследок посмотрел на меня пристально. Мне было неясно, что он хотел этим сказать. Меня терзали смутные сомнения: вдруг он дневник заберет, а долг не простит? Скажет, что я тут совершенно не при чем. Но тут несравненная Полина словно прочитала мои опасения.
– Викентий Григорьевич, я советовалась со штабс-капитаном Сомовым, – тут я поклонился, – и он мне решительно советовал отдать вам дневник, дабы книга моего покойного мужа увидела свет. Так что в этом издании будет и малая толика его участия, – тут я поклонился еще раз. Хотя и противно чувствовать себя китайским болванчиком, но Полина лила воду на мою мельницу.
– Что ж, я благодарен штабс-капитану за оказанное мне доверие, – кивнул граф и удалился. Полина попрощалась с тетушкой, и мы, одевшись, вышли на улицу дожидаться Лазаря Петровича, беседующего с губернатором и его супругой.
– Аполлинария Лазаревна, – начал я нелегкий для меня разговор, – мне, право, неловко. Я не могу принять столь великую жертву. Мне известно, чем для вас является дневник мужа. И вот так отдать его, без уверенности, что он вернется обратно, и все ради чего? Я не стою этого.
– Глупости! – она звонко рассмеялась, – не стоит так уничижаться. Прежде всего, у вас доброе сердце и благородная душа. Кроме того, я вовсе не собираюсь отдавать графу дневник.
– Не понимаю… Вы же обещали!
– Верно, обещала. Но я не столь благородна, – Полина лукаво улыбнулась. – Мне не верится, что графу необходим дневник мужа для издания книги. Скорее всего, его интересует нечто, чего мы пока не знаем, и он хочет использовать дневник в своих личных целях. Не зря он так настойчив. Я послала ему достаточно документов, из них можно составить даже две книги. А Кобринский уперся – только дневник, иначе книги не будет. С какой стати он так заинтересован в издании? Мой муж ему не сват, не брат, а всего лишь покойный супруг внучатой племянницы его старой пассии... Очень близкая связь!
– И что вы решили?
– Последние три недели я была очень занята. Я писала заново дневник своего мужа, причем переписывала его, изменяя широту, долготу, название мест, имена – в общем, все, что могло бы навести графа на след.
Мне стало не по себе. Кобринский не выглядит простаком, он вмиг обнаружит подделку. Об этом я и сказал Полине.
– Не волнуйтесь, Николай Львович. Я писала в старой тетради, которую нашла среди отцовских бумаг в архиве, она была чистой, но с потрепанным переплетом и пожелтевшими страницами. Мне всегда нравилось бывать у Лазаря Петровича в кабинете: читать уголовные дела, слушать, как он готовится к выступлению. Часто он просит меня послушать, как будет звучать речь, оправдывающая его подзащитного.
Сзади раздался голос ее отца:
– Заждались? А я все с губернатором беседовал. Ну и прожектер! Рассуждал о судебной реформе с таким серьезным видом, что мне стоило особого труда не расхохотаться. Ну что, поехали?
Мы сели в добротный экипаж Марии Игнатьевны, и Полина спросила:
Papa, помнишь ли дело мошенника Горского?
– Конечно, помню. Знатный был пройдоха! Картины у студентов заказывал, старил, а потом под голландцев продавал. Курган разрыл на Азове, золотишко самоварной пробы оттуда доставал и рассказывал простакам, будто скифы это художество захоронили. Интересный был человек, обаятельный. Восемь лет каторжных работ получил. С конфискацией.
– К чему вы это мне рассказываете? – не понял я.
– К тому, г-н Сомов, что в деле Горского есть прелюбопытнейший документ, – засмеялась Полина. – В нем подробно рассказывается о том, как мошенник придавал картинам и рукописям старинный вид. Какие кислоты использовал, как в печку совал и многое другое, не менее интересное и познавательное.
– И вы сделали то же самое с дневником? – догадался я.
– Конечно! – кивнула Полина. – Мы с отцом считаем, что граф - жулик почище Горского, и обманывает меня с книгой. Впрочем, весьма вероятно, что он также смошенничал, когда играл с вами в карты.
– Я почти уверен, – добавил Лазарь Петрович, – что за всеми этими убийствами стоит граф Кобринский. Нет, он не убийца, он – мозг преступной банды и пытается отнять то, что ему не принадлежит. А разгадка в дневнике Владимира. Только как ее разгадать?
– Может, показать дневник специалистам? – предложила Полина.
– Да, мне эта мысль тоже приходила в голову, – согласился с дочерью адвокат. – Но какому именно? Историку? Географу? Или еще кому-нибудь? Будешь смеяться, дочь моя, но граф тоже не из последних специалистов-географов и быстрее нас с тобой найдет искомое. Вот в чем проблема.
Тем временем карета остановилась у дома Лазаря Петровича, но Полина не стала выходить.
– Спокойной ночи, papa, – поцеловала она Рамзина, – Николай проводит меня до моего дома.
– Спокойной ночи, Полинушка, – он вышел из кареты, крикнул кучеру «Трогай!», и мы остались с ней наедине…
Что-то я расписался, Алеша. Уже светает, пойду спать.
Всех тебе благ.
Твой Николай.

* * *
Илья Семенович Окулов, Санкт-Петербург – Лазарю Петровичу Рамзину, N-ск

Здравствуй, друг мой!
Ну, старый лис, задал ты мне задачку. Весь город обегал, пока нашел то, что тебе нужно. Небось, в обер-прокуроры метишь? Или вторым Кони или Плевако хочешь стать.
Вот что мне удалось разыскать.
Сначала о Кобринском. Викентий Григорьевич родился в поместье близ N-ска в 1829 году, В 1855 году окончил естественное отделение Петербургского университета, в 1856 года был принят в Императорское географическое общество и отправился в экспедицию на озере Балхаш. В 1857-1859 гг. был послан в научную командировку в Швецию и Данию, где изучал географию и растительный мир этих стран. В 1861 году участвует в экспедиции в Китай, откуда привозит ценности, ставшие основой его богатейшей коллекции восточного искусства.
По возвращении из Китая в 1867 году граф Кобринский всемилостивейше пожалован орденом Святой Анны 1 степени за полезные труды его по географическому ведомству и получает работу в комиссии по подготовке первого проекта "Общего устава российских железных дорог". Начиная с 1881 года Викентий Григорьевич – секретарь Императорского географического общества под руководством П.П. Семенова, часто отсутствующего в Санкт-Петербурге по причине экспедиций на Тянь-Шань и другие горные вершины. Сей пост Кобринский занимает по настоящее время, и можно сказать, что в его руках сосредоточена почти вся власть в данном учреждении. В период с 1886 по 1888 весьма страдал от артрита и ревматических болей в суставах, ездил на воды в Италию, но в последнее время чувствует себя намного лучше благодаря особой системе упражнений, разработанной им самим. Холост, карьерист, характером спесив и надменен. Любит карточную игру и псовую охоту. Ходят слухи, что в 1886 году он использовал в личных целях данные геологической разведки уральских золотых приисков, вложил деньги в акции и разбогател, выгодно продав принадлежащую ему долю заводчику Сыромятову. Но граф Кобринский начисто отрицал причастность и, чтобы замять дело, отправился на воды – «выйти сухим из воды». Пока он отсутствовал, слухи забылись, и Кобринский вновь вернулся к своим обязанностям секретаря географического общества.
О книге В.Г. Авилова мне ничего не удалось разузнать. В географическом обществе знают о таком путешественнике, но об издании книги им ничего не известно. Мне сказали, что по этому вопросу надо представить докладную записку на имя графа, но я, естественно, не стал этим заниматься.
Теперь несколько слов о Ефиманове. Григорий Сергеевич Ефиманов родился в Самаре, в 1832 году, в небогатой дворянской семье. Его отец, служа в армии, сумел при поддержке всесильного Аракчеева, сделать отличную военную карьеру и дослужился до генеральского чина. Генерал-аншеф рано вышел в отставку и занялся обустройством своего поместья. Григорий Ефимович был пятым, последним ребенком в семье бравого гусара, любителя женщин и вина. Обладая слабым здоровьем, он не пошел на военную службу, а в 1852 поступил на юридический факультет Московского университета и получил блестящее образование. Во время учебы старался завести связи в среде столичной знати, что давало ему возможность завязать успешную карьеру. Закончив университет, Ефиманов вернулся в Самару и стал мировым посредником по Самарскому уезду. В 1868 году Ефиманов переехал в Санкт-Петербург, где поступил на государственную службу в управление Санкт-Петербургских верфей в качестве помощника адмирала Вершинина, директора Русского Общества Судостроительных верфей. В тот же год женился на богатой вдове, старше него на десять лет, родом из N-ска.
Полученные от женитьбы средства помогли Ефиманову жить на широкую ногу. Он стал завсегдатай балов и опер и, несмотря на свой небольшой рост и тщедушное телосложение, пользовался успехом у женщин, скорей всего из-за своей щедрости. Жена его не большая охотница до развлечений и поэтому чаще оставалась дома. Ефиманов покровительствовал балетной школе при Мариинском театре, но вынужден прекратить посещение школы, так как разразился скандал: он растлевал юных балерин. Его высокопоставленные друзья сделали все, чтобы скандал не просочился в газеты, но посоветовали Ефиманову подать в отставку.
В 1887 году Ефиманов выходит в отставку, в чине статского советника, и вместе с супругой переезжает в ее поместье под N-ском. У них также имеется роскошный особняк в городе, в котором он живет один (жена предпочитает оставаться в поместье). Он вовсю занимается благотворительной деятельностью, становится попечителем института благородных девиц, жертвует на N-ский дом призрения и женский монастырь Успения Богородицы. Дружит с губернатором и предводителем дворянства. В 1889 году становится вдовцом, а недавно до меня дошли слухи, что его убили и убийца не найден. Верно ли это, Лазарь?
О том, знакомы ли Ефиманов и Кобринский, мне доподлинно ничего неизвестно, хотя то, что граф и г-жа Ефиманова родом из N-ска, наводит на мысль, что они могут быть знакомы. Документально же это нигде не отмечено.

Вот это все, что мне удалось найти.
Надеюсь, что хоть чем-то тебе смог помочь.
Твой друг Илья Окулов.

---------------------
1 Это величественно!

(продолжение следует)
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 12 comments