Кируля Аскалонская (kirulya) wrote,
Кируля Аскалонская
kirulya

Categories:

Пряничный городок Брюгге

Брюссельский аэропорт «Завентем» встретил нас забастовкой, я это поняла не сразу.
- Ты слышала, – спросил приятель, встретив меня около терминала, – что они говорят по громкоговорителю?
- Нет, - ответила я, - не разобрала.
Французский мне всегда давался с трудом.
- Это фламандский! Они бастуют и перестают объявлять по-французски.
- А кто их понимает?
- Никто, но им это до лампочки. Бельгийцы в каждую акцию протеста вставляют пункт о национальном самоопределении.

Забегая вперед, скажу, что когда спустя несколько часов, заблудившись, я на ломаном французском спросила дорогу у молодого бельгийца, тот покраснел, отвел глаза и ответил мне на приличном английском: «Прошу прощения, но я принципиально не разговариваю на языке завоевателей». Наверное, он тоже был из службы наземного обеспечения полётов.

- Слушай сюда, - сказал мне приятель. Он хоть и жил уже много лет в Германии, но неистребимый одесский выговор не выветрился из его речи, - времени у нас мало, поэтому план такой: сначала я повезу тебя в Лёвен, глядеть на ратушу. Это недалеко, в двадцати километрах отсюда. Потом в Брюгге, пряничный городок. Ну, а ужинать будем в «Чреве Брюсселя».

- Где? – переспросила я. – В каком «Чреве»? – ведь я помнила только «Чрево Парижа», да и то это был рынок, а обедать на рынке, даже таком знаменитом, как в романе Золя, мне не хотелось.
- Увидишь, - загадочно кивнул он головой, подсадил моего сына на заднее сиденье и мы тронулись в путь.

Левен оказался небольшим симпатичным городком, в котором возвышалась кружевная ратуша пятнадцатого века. Больше всего она походила на корабль с парусами из брабантских кружев. Видели ли вы когда-нибудь фарфоровых кукол в пенистых узорчатых юбках? Смотришь на эту кропотливую работу и видишь воздушные матерчатые складки с ришелье, а дотронешься – холодный резной камень. Я стояла и не могла налюбоваться на изящные парные статуи в оконных нишах, алые мальвы, окаймлявшие этажи ратуши по периметру, вычурные башенки, увенчанные флюгерами.

- Едем, - гид похлопал меня, очрованную красотой, по плечу, - в Брюгге ты еще и не такое увидишь.
По дороге он обратил мое внимание на фонарные столбы. Столбы как столбы, ничего особенного. Оказалось, что только в Бельгии все междугородние дороги, по личному распоряжению королевы, освещаются по ночам ярким оранжевым светом. Я вспомнила об этом еще раз, когда ночью мы нырнули в непроглядную тень с ярко освещенного шоссе: оказалось, что мы пересекли границу Бельгии и Германии.

Ратуша в Левене (снимок мой)


* * *
Машину следовало оставить на стоянке при въезде в Брюгге – старинные пешеходные улочки не были приспособлены для современного транспорта. Мы прошли тисовой аллеей, узкими мостиками над каналами, которых в Брюгге неисчислимое множество, и остановились на берегу небольшого озера.

- Видишь белых лебедей?
- Вижу, - ответила я и бросила в воду кусочек булки. – Красивые птицы. Но что в них особенного?
- Посмотри на их клювы, - сказал мне мой гид.
Присмотревшись, я заметила, что клювы изящных птиц украшает метка «В».
- Эти птицы принадлежат кому-то? – спросила я.
- И да, и нет, - ответил попутчик. – Начну, пожалуй, рассказывать тебе легенды этого города. И птицы – часть живой истории.

Однажды император Максимилиан Первый, из дома Габсбургов, гроссмейстер ордена Золотого Руна, ехал верхом на мощном белом жеребце по узким улочкам Брюгге. Вдруг он заметил миловидную горожанку в крахмальном чепце с кружевами, спешившую по своим делам – только постукивали по булыжной мостовой ее деревянные сабо.
Император преградил ей дорогу и спросил, кто она и откуда. Прелестная Мари оказалась юной женой местного приказчика, и понравилась императору с первого взгляда. Он решил завладеть сердцем красавицы.
Но не тут-то было. Все-таки Брюгге много веков был вольным торговым городом, и его население привыкло к свободе и самоуважению. Император не понял, что он самодурствует не у себя в Австрии, где любое его слово и желание – закон для вассалов. Мари отказала великому гроссмейстеру, а когда он захотел ее силой похитить, то убежала и бросилась в озеро.

- Она утопилась? – спросила я.
- Неизвестно. Ведь жители Брюгге начинали плавать раньше, чем ходить. Дома возведены на каналах, море близко, в городе – торговый порт. Название города происходит от старонорвежского слова „бруггия" - причал. Не думаю, что Мари утонула. Скорее всего, она переплыла озеро и скрылась. А жители Брюгге, купцы и свободные горожане, пришли к императору и выразили ему свой протест. И тогда Максимилиан, смутившись и будучи уверенным, что красавица нашла свой покой в водах озера, приказал отныне и навечно гражданам вольного города Брюгге ухаживать за белыми лебедями, чтобы они напоминали всем о любви короля к простой горожанке. А озеро приказал назвать «Озером любви».

- Ничего себе напоминание! – возмутилась я. – Посреди белого дня хватает на улице замужнюю женщину, только потому, что она ему понравилась, и называет это любовью.
- Ты не понимаешь! – улыбнулся гид. – Это же не кто-нибудь обратил внимание на простую горожанку, а сам император и гроссмейстер ордена. А она, глупая, не прониклась. Вот что с людьми вольность делает.

Вскоре Максимилиану пришла в голову мысль, как отомстить жителям Брюгге: он приказал перенести торговые конторы отсюда в Антверпен, и Брюгге тихо угас. Закончился славный путь «Из Новгорода в Брюгге» - эти два города были двумя самыми дальними точками средневекового торгового маршрута.
Впрочем, гроссмейстеру ордена Золотого Руна судьба отплатила той же монетой. После смерти его жены, трагически погибшей Марии Бургунской, император в очередной раз женился, на этот раз на двенадцатилетней Анне Бретонской. И когда он решил выдать свою дочь от первого брака за французского короля Карла VIII, тот отказался от невесты, самым наглым образом украл у Максимилиана жену, и впоследствии сделал ее королевой Франции. В общем, неприятный был мужик, на портретах Дюрера, его придворного живописца, он выглядит настоящим пройдохой.

Так, сплетничая о великих мира сего, мы вышли к Либфраункирхе – великолепному готическому собору IХ века.
- Здесь мавзолей Марии Бургунской и её отца Карла Смелого, - сказал проводник. Давай зайдем и посмотрим на саркофаги.
Мы вошли под высокие своды собора, в глубине которого шла служба.
- А теперь вдохни глубже и обернись, - прошептал он мне на ухо.

Обернувшись, я увидела, что в неглубокой нише стоит мраморная статуя Мадонны с младенцем. У нее было такое нежное, умиротворенное лицо, так непохожее на лица с картин Дюрера и ван Эйка, что я удивилась:
- Кто ее изваял?
- Это единственная статуя Микеланджело за пределами Италии, - торжественно произнес мой спутник.
Моему изумлению не было границ.
- Как она сюда попала? – Мне было известно, что отцы церкви запрещали вывозить статуи и картины великого художника, и поэтому появление этой прекрасной статуи в Брюгге было поистине чудом.

- Некий местный купец по имени Ван дер Бёрс заказал Микеланджело статую на могилу матери. Тот спросил, как купец ее вывезет? «Это мои трудности», - ответил торговец, принялся хлопотать и добился разрешения на вывоз статуи. Ты представляешь себе, сколько взяток разным прелатам и епископам он должен был раздать, чтобы вывезти статую? Это не считая платы самому художнику, считавшемся в Италии весьма и весьма недешевым. Только из этой истории можно понять, какими капиталами ворочал город, будучи торговым центром Европы. Кстати, этот купец происходил из старинной семьи, хлебосольной и гостеприимной. В их большом доме с незапамятных времен собирались проезжие торговцы и обсуждали свои дела: заключали контракты, уговаривались о ценах. Тебе его фамилия ничего не напоминает?

- Нет, - покачала я головой.
- От нее пошло название «биржа», вот отсюда, из этого дома Ван дер Бёрса с улицы Дубильщиков торгового города Брюгге. А теперь пойдем, - сказал мне мой проводник, - покажу тебе главную реликвию этого города.
- Как? – моему изумлению не было предела. – Еще одна статуя Микеланджело?
- Нет, другое...

Мадонна из Брюгге


Сквозь узкие ворота мы вошли на небольшую ратушную площадь и остановились возле входа в Базилику Святой Крови.
- Почему такое название? – спросила я.
По узкой деревянной лестнице из мореного дуба мы поднялись на второй этаж и оказались перед ковчежцем из золота, спрятанным под толстым пуленепробиваемым стеклом.

- Здесь находится запаянная капсула с бараньей шерстью, смоченной в крови Христа, - торжественно произнес мой спутник.
Я с недоверием посмотрела на музейный экспонат:
- А доказательства? Кто может подтвердить, что это кровь Христа?

- Рассказывают так, - начал гид, - В XII веке, во время владычества на Святой Земле царя Болдуина III, отсюда, из Брюгге, вышел в крестовый поход отряд лучников и конных рыцарей под предводительством фламандского графа Дитриха. Граф был ревностным христианином, очень богатым человеком, поэтому снарядил целую армию. Все жители Брюгге пожертвовали деньги на богоугодное дело – спасение Гроба Господня из рук неверных. Царь Болдуин направил графа в Аскалон, строить укрепления – крепость крестоносцев, ведь в те времена этот приморский город был форпостом на пути в Египет, и часто переходил под власть мусульман.
Граф Дитрих ворвался в город, и после кровопролитных боев выгнал мусульман из Аскалона. Отпразновав победу, он принялся по приказу царя Болдуина Третьего, вместе со своими рыцарями и баронами, рыть фундамент под крепостные стены. И в один из дней его лучники наткнулись на замурованный колодец, выложенный известковыми плитками. А на дне колодца лежала циста.

- А что такое циста? – спросила я, завороженная его рассказом.
– Циста – это герметично закрывающийся металлический футляр, который греки брали с собой в морские путешествия.
- И что было в этом футляре?

- То, что сейчас находится здесь, - мой спутник махнул рукой в сторону пуленепробиваемого стекла. – В цисте лучники графа нашли кусок пергамента с текстом на непонятном языке и клок бараньей шерсти, вымазанный кровью. Дитрих приказал найти толмача, и спустя некоторое время рыцари привели к нему старого раввина испокон века живущего в Аскалоне. Раввин взял пергамент, прочитал и сказал, что текст написан на арамейском. Говорится в нем о женщине, которая этой шерстью вытирала кровоточащие раны снятого с креста мессии по имени Ешу, - так раввин произнес имя Иисуса.

Фламандец понял, какая ценность попала ему в руки, немедленно спрятал цисту и через два месяца покинул Святую Землю. В Брюгге его встречали, как национального героя. Баранью шерсть с кровью Христа упаковали в стеклянную ампулу и запаяли. Ампулу вложили в руки позолоченных ангелов, и все сооружение поместили в ковчежец.

Слухи о священной реликвии пронеслись по всей Европе. В Брюгге стали стекаться толпы паломников и жаждущих излечения. Городская казна богатела, жители города выстроили вокруг реликвии базилику, которую назвали Базиликой Святой Крови, а позолоченных ангелов заменили на отлитых из червонного золота.

- Ничего не понимаю! – удивилась я. – Когда, ты говоришь, граф Дитрих побывал в наших краях?
- Примерно в 1150 году.
- Значит, со дня смерти Христа прошло около 1120 лет. Верно?
- Да.
- И столько лет органические вещества – кровь и баранья шерсть хранились в цисте, да еще не изменились за давностью лет?
- Но сосуд был герметично закупорен, - возразил мне приятель.
- А когда граф Дитрих его раскупорил, а потом собрался домой – шерсть тоже была в вакууме? Да он бы через несколько месяцев привез домой кусок гнилья! Кстати, какого цвета кровь в запаянной ампуле?
- Красного, какого же еще?
- А должна быть бурого, да еще с зеленоватым оттенком, так как кровь на открытом воздухе свертывается. Этого святые отцы не предусмотрели? – я с удовольствием встала на стезю Шерлока Холмса с его дедуктивным методом.

- Ну, знаешь, - мне послышались обиженные нотки в голосе моего спутника, - даже если эта реликвия ненастоящая, ее следовало бы выдумать. Жаль, что тебя не было здесь в мае. На праздник Вознесения жители города устраивают торжественную «процессию святой крови». Звенят колокола Собора Спасителя, им вторят пятьдесят нежных колокольчиков старинной ратуши, по улицам шествуют монахи, представители торговых и ремесленных гильдий, трубадуры и шуты. Разыгрываются мистерии из Евангелия, и весь этот праздник обрамляют подлинные декорации – средневековые улицы славного города Брюгге. Вдоль домов сидят чистенькие кружевницы и, звеня коклюшками, плетут брабантские кружева. По многочисленным каналам плывут лодки с туристами, а воздух пропитан запахом знаменитого бельгийского шоколад «пралине», кстати тоже изобретение местных кондитеров – ведь до использования мягкой начинки конфеты представляли собой орешки, облитые шоколадной глазурью.

- Не сердись, - произнесла я, - ну реликвия, так реликвия. Хорошо бы еще провести сравнительный анализ этой крови и пятен на Туринской плащанице... – детективный азарт еще бушевал во мне, но мой спутник этого не заметил.

Мы зашли в один из магазинчиков и я купила сыну шоколадный сапожок с опушкой из толченых орехов и горячие вафли, которые тут же при нас испекла румяная хозяйка, свернула в конвертик и обмакнула в глазурь. Какая это была вкуснятина!
- Нам пора возвращаться в Брюссель, - напомнил мне гид. – Поехали.

Ампула с кровью Христа


Праздничное шествие




* * *
После пряничного Брюгге столица Бельгии показалась мне какой-то унылой. Город во всем стремился походить на Париж. В Брюсселе такие же, как в Париже, бульвары, только поуже. Такая же, как в Париже, Базилика Сакре Кёр, только пониже. Центр Брюсселя окаймлен по периметру пятью широкими улицами, отчего и получил название «Пентагон». Главная площадь Брюсселя – Гран-Пляс, красивая и основательная, вокруг высокие дома, украшенные резьбой по камню, колоннами и гирляндами. Из нее выходит Пассаж с фронтонами, на которых изображены фантастические звери. Кстати, это первый пассаж в Европе. Только после него появились знаменитые парижские пассажи. И хотя на площади вовсю шла подготовка ко дню независимости Бельгии – праздника под названием «Ночь золотых шпор», нас не радовала не цветомузыка, ни падающая стеной вода из фонтана на Гранд-Пляс – мы были переполнены впечатлениями.

Мой сын тоже приуныл и тогда гид воскликнул:
- А сейчас мы навестим Маннекена Писа!
- А что такое Пис? – спросил сын.
- То самое. Пис от слова писать. С ударением на «и», - засмеялся мой приятель и мы отправились на встречу.
Писающий мальчик стоял на пересечении улиц Рю де Летув и Рю дю Шен и занимался делом, выпятив круглый животик. Моему сыну статуя сразу понравилась и он с визгом стал подставлять ладони под звонкую струю, падающую в небольшой бассейн в виде раковины.

- Эх, жаль, сегодня мальчик голый, - покачал головой гид.
- А какой он должен быть?- удивились мы с сыном.
- У писающего мальчика около двухсот пятидесяти костюмов, которые хранятся в музее Маннекена Писа. В Бельгии существует традиция: каждый глава государства, приезжая с визитом в Брюссель, привозит для статуи национальный костюм. Мальчика наряжают, и в течение двух дней он писает не водой, а пивом.
- И это пьют? – поморщилась я.
- А чего же не пить? Ведь это не просто писающий пацан, а символ Брюсселя. Знаешь откуда началась эта история?
- Нет, расскажи, - попросили мы с сыном.

- Во время осады города французскими войсками Людовика ХIV, маленький восьмилетний мальчик шел по улице и вдруг увидел большую зажигательную бомбу с фитилем, по которому бежал огонек. Еще немного, и бомба взорвется! Не долго думая, мальчик сообразил, взял и написал на шнур, ведь до источника воды было не добежать – бомба успела бы взорваться. Так ребенок выдумкой и находчивостью спас жизни горожан.

- Мама, купи мне мальчика! – потребовал сын и потянул меня в сторону сувенирного магазинчика, заставленного толпой пацанов разных размеров с торчащими пипками. Я купила ему брелок, а потом, уже дома, как-то услышала, как сын, собрав детвору, рассказывал им о подвиге маленького брюссельца.

- Ну что, проголодались? – спросил наш провожатый. – Пошли в «Чрево Брюсселя».
* * *
Об этом месте стоит рассказать подробно. С площади Гран-Пляс мы вошли в Пассаж, а из него - в круговерть улочек, состоящих сплошь из прижатых друг к другу ресторанчиков с разнообразными дарами моря. Зазывалы кричат на десятках языков, играют маленькие оркестрики, живые витрины прямо на улицах поражают буйством красок. На дощатых подставках покоятся огромные красные омары, окруженные мидиями и устрицами, орнамент в стиле «греческая волна» выложен крупными улитками, гроздьями висят раки, а рыбы с блестящей чешуей, усыпанные колотым льдом, открывают и закрывают рты, в тщетной надежде глотнуть воды.

Мы выбрали ресторанчик и сели за столик, покрытый клечатой скатертью. Официант принес меню и я решила заказать ассорти из даров моря.
И тут началось священнодействие: на скатерти появилось около десятка нижиков и вилочек, какой-то крючок, короткие ножницы, никелированное ведерко и треножник. Стол тут же стал походить на нечто среднее между операционным полем, пыточным застенком и кабинетом алхимика.
После того, как мы вдоволь налюбовались инструментарием, совершенно не представляя его предназначение, два официанта внесли огромное блюдо и водрузили его на треножник. Я посмотрела и ахнула: на блюде горой был насыпан лед, а из него, словно альпенштоки из глетчера, торчали замороженные раки, креветки и мидии. Венчал эти Альпы омар с растопыренной клешней.

Увидев это, сын задрожал:
- Мамочка, не ешь "сартаним" (раков)! – жалобно произнес он.
Но, как говорится «уплочено», и я, взявшись за вилки и крючки, принялась ковырять омаровы внутренности.

Сколько всего было прочитано у Хемингуэя и Джека Лондона – омар, он же лобстер, имел сакральное значение роскошной жизни, неведомых краев, экзотики и путешествий на яхте в обществе смуглого морского волка со шкиперской бородкой. Одной рукой бравый капитан закуривал пенковую трубку, а другой высоко поднимал над собой полуметрового рака. И вот передо мной тот самый символ. И я его буду сейчас есть!

Вкус меня откровенно разочаровал. Если индюшку долго кормить рыбой, а потом ее зарезать и долго-долго варить, то вкусом она будет точь-в-точь омар, что лежал передо мной на тарелке.

Хитиновые покровы с громким стуком падали в никелированное ведерко, лед постепенно таял, а я продолжала поглощать «морские фрукты», обильно поливая их лимонным соком. Со своим гидом я чокнулась бокалом сухого белого шардоне и произнесла тост «За сбычу мечт!». На душе было немного грустно, этой ночью мы уезжали из старинной и эклектичной Бельгии.

Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 13 comments